Рассказывают, будто государь Александр II, восходя на престол, первым делом подписал манифест о прощении недоимок и облегчении участи многих осуждённых — не потому вовсе, что душа его излучала неземную кротость, а потому, что каждый новый царь на Руси искони начинал правление жестом милосердия, как хозяин, въезжающий в новый дом, сперва вешает икону в красный угол. Милость была частью ритуала власти, не менее обязательной, чем коронация.
Так повелось издревле: помилование в России старше самого уголовного кодекса, ибо восходит не к юриспруденции, а к теологии. Царь — помазанник, а стало быть, отчасти и наместник Того, кто прощает грехи. Подписать указ о смягчении участи преступника значило подтвердить собственное богоподобие — жест не столько правовой, сколько сакральный. Отсюда и знаменитые манифесты по случаю коронаций, юбилеев, побед в войнах и рождения наследников — каждое семейное или государственное торжество Романовых оборачивалось для какого-то количества острожников распахнутыми воротами.
Но не следует, читатель, путать эту широкую царскую милость с тем узким и рациональным институтом, о котором пойдёт речь в нашей книге. Амнистия — акт массовый, безличный, адресованный категориям, а не конкретным людям: подпадаешь под критерий — свободен, не подпадаешь — сиди дальше. УДО же родилось из мысли совершенно иного порядка: не простить преступление огулом, а признать индивидуальное исправление конкретного человека. Эта мысль — дитя куда более позднее, пришедшее к нам с Запада вместе с прочими достижениями пенитенциарной науки девятнадцатого столетия.
Первые ростки условно-досрочного освобождения появились в России ещё до революции — в проектах тюремных реформаторов, читавших английские и американские труды о «probation» и «parole». Но по-настоящему институт расцвёл, как это ни парадоксально прозвучит, именно в советское время, хотя большевики, казалось бы, менее всего склонны были миловать классовых врагов.
Тут кроется занятная диалектика. С одной стороны, советская власть создала ГУЛАГ — систему, где милосердие было почти немыслимой роскошью. С другой — именно советские юристы разработали изощрённейший инструмент управления заключённым через надежду: систему зачётов рабочих дней. Формула была проста и оттого гениальна: перевыполняешь норму — день засчитывается за два, а то и за три. Работай ударно — и десятилетний срок стремительно сжимался на бумаге, оставаясь неизменным по приговору. Каналармейцы Беломорканала, зэки Дальстроя — все они трудились не за страх, а за надежду выйти раньше, и система эта, чудовищная по своей эксплуататорской сути, была, если вдуматься, прямой прабабкой нынешнего условно-досрочного: труд, поведение, характеристика — вот три кита, на которых стояла советская система зачётов, и вот три кита, на которых стоит нынешняя статья 79-я.
Хрущёвская оттепель, при всей своей относительности, зачёты подрезала основательно — слишком уж очевидно стало, что десятилетний срок, тающий на глазах от ударного труда на лесоповале, превращает наказание в фикцию, а Совет Министров такого попустительства не одобрял. Однако сама идея — не миловать всех разом манифестом, а разбираться с каждым по отдельности, взвешивая его личное поведение, — оказалась слишком удобной, чтобы её выбросить вместе с зачётами. Она перекочевала в новый кодекс, принятый в шестидесятом году, и осела там тихо, почти незаметно, под скромным номером пятьдесят три: осуждённый, доказавший исправление примерным поведением и честным трудом, мог рассчитывать на освобождение раньше срока, назначенного приговором.
Формулировка эта, пролежав тридцать шесть лет в советских кодексах, пережила и застой, и перестройку, и распад самой страны, её породившей, — и в девяносто шестом году явилась в новый Уголовный кодекс России почти без изменений, разве что переодетая в новый номер: статья 79. Так бывает в законодательстве нередко: империи рушатся, гербы меняются, а формулировка, однажды найденная удачно, кочует из кодекса в кодекс, точно старая икона — из одного красного угла в другой, переживая хозяев дома.
Девяностые годы принесли новую волну амнистий — уже не царских, а президентских и парламентских, порождённых больше хаосом переполненных колоний, нежели государственной философией. Помилование при этом переживало собственный расцвет: при президенте Ельцине комиссии по помилованию работали столь активно, что иные историки права называют то время золотым веком российского милосердия — счёт помилованных шёл на тысячи ежегодно. Затем маятник качнулся в обратную сторону: с начала двухтысячных помилование стало редчайшим и почти ритуальным актом, зато УДО и замена наказания превратились в основной, рутинный механизм регулирования тюремного населения.
Что это значит для практика — и для вас, читатель, ищущего не исторической эрудиции, а конкретной пользы?
Понимание истории вопроса даёт понимание логики системы. Институт УДО не есть акт доброй воли отдельного судьи — это встроенный механизм, доставшийся нам в наследство от целой череды государственных форм, каждая из которых нуждалась в управляемом, а не безграничном милосердии. Судья, рассматривающий ваше ходатайство сегодня, действует не по капризу, а по логике, отточенной полутора веками практики: освобождать не всех, а тех, чьё поведение доказуемо, документально, системно свидетельствует об исправлении.
Отсюда практический вывод: не уповайте на широкий жест, на амнистию или счастливый указ — история учит, что подобные акты редки и непредсказуемы, зависят от юбилеев, войн и настроения верховной власти, а не от личных заслуг конкретного человека. Полагайтесь на то, что работает системно и от вас зависит: труд, характеристику, отсутствие взысканий — те самые кирпичи, что заменили собой советские трудодни, но остались, по сути, той же валютой.
Государство наше умеет быть жестоким изощрённо и милостивым расчётливо. Но никогда — милостивым просто так. И в этом расчёте, читатель, ключ ко всему, о чём пойдёт речь дальше.
Этот текст — фрагмент книги Михаила Виноградова «УДО без бороды». «Бородой» осуждённые называют отказ в условно-досрочном освобождении. Так и говорят «УДО забородили». Цель книги — помочь осуждённым и их близким понять, как работает условно-досрочное освобождение (и другие способы освободиться из мест лишения свободы). Книга специально написана, как художественное произведение, чтобы легче воспринималась людьми, не имеющими юридического образования.
