Позвольте начать с истории, вовсе не судебной, а скорее хозяйственной. Представьте себе рачительного хозяина, у которого в амбаре завелись мыши. Хозяин ставит капканы, мышей ловит, сажает — виноват, оговорился по профессиональной привычке — запирает в клетку. И вот сидит у него в клетках уже не одна сотня тысяч мышей, и каждую надо кормить, поить, лечить, охранять от побега и от самих себя. А хозяйство между тем не резиновое, и хлеб, что идёт мышам, мог бы пойти и на другие нужды.
Так вот, читатель, государство — тот же рачительный хозяин, только вместо амбара у него Федеральная служба исполнения наказаний, а вместо мышей — без малого полмиллиона человек, содержание коих обходится казне отнюдь не символически. И вопрос, вынесенный в заглавие главы, есть вопрос не сентиментальный, а сугубо практический: зачем отпускать раньше срока тех, кого с таким тщанием изолировали от общества?
Ответ, сколь бы циничным он ни казался идеалисту, прост: потому что содержать человека в неволе дороже, чем отпустить его под надзор. Не только в рублях — хотя и в рублях тоже, ибо один осуждённый обходится бюджету в сумму, которая иного пенсионера привела бы в трепет, — но и в том более тонком смысле, что переполненная колония плодит рецидив куда охотнее, чем исправляет нрав.
Тут необходимо небольшое отступление в историю мысли. Ещё Чезаре Беккариа, итальянец, коего наши законники чтут более, чем иные соотечественника, писал: не жестокость наказания устрашает и исправляет, но его неотвратимость. Мысль эта, дошедшая до русского законодателя через два века и несколько революций, легла в основание всей современной пенитенциарной системы: наказание должно быть соразмерным, но не бесконечным, и должно оставлять человеку дорогу назад — иначе зачем вообще огород городить с исправительными учреждениями, а не строить сразу пожизненные ямы, как встарь?
Государство, если рассуждать здраво, не заинтересовано в вечном содержании оступившегося. Оно заинтересовано в трёх вещах одновременно: чтобы преступник больше не преступал, чтобы общество не роптало от избытка милосердия, и чтобы касса не пустела почём зря. Условно-досрочное освобождение — институт, безупречно балансирующий все три интереса разом. Отпускается не всякий, а лишь тот, кто доказал — характеристикой, поведением, отрядом, трудом, — что более не представляет опасности. Отпускается под надзор, а не в чистое поле. И отпускается, что немаловажно, за счёт освободившегося бюджета, а не в ущерб ему.
Есть и резон более благородный, хоть и менее произносимый вслух в кабинетах. Тюрьма, как всякий яд, хороша в малых дозах и губительна в избыточных. Пересидевший свой срок человек не становится лучше — он становится хуже, ожесточённее, отчуждённее от того общества, куда рано или поздно всё равно вернётся, ибо пожизненных сроков в России немного, а смертной казни у нас, слава богу, не приводят в исполнение вовсе. Стало быть, вопрос не в том, выпускать или нет, а в том, когда выпускать выгоднее и безопаснее — до полного озлобления или после.
Отсюда и вырастает вся механика, которой посвящена эта книга: УДО, замена наказания, помилование, освобождение по болезни — суть разные двери в одной и той же стене, через которые государство методично, по капле, возвращает себе тех, кого само же изъяло из оборота. Возвращает не по доброте душевной — хотя доброта, чего греха таить, тоже иногда примешивается, особенно в делах громких и медийных, — а по трезвому расчёту: человек исправившийся, вышедший под надзор и обязательства, полезнее государству, чем человек, доедающий десятый год в переполненном бараке за счёт налогоплательщика.
Что это значит для вас, читатель, взявшего в руки эту книгу не из академического любопытства, а по нужде — своей ли, родственника ли?
Это значит прежде всего, что не следует воспринимать УДО как милость, которую вам обязаны или не обязаны оказать по капризу судьи. Это механизм, встроенный в саму логику государства, и работает он тем исправнее, чем яснее вы понимаете его внутреннюю арифметику. Государству нужно не ваше раскаяние в чистом виде — оно ему невидимо и недоказуемо, — а внешние, документально подтверждаемые признаки того, что отпустить вас безопаснее и выгоднее, чем держать дальше.
Отсюда практический вывод, который мы будем повторять на разные лады во всей книге: готовьте не покаянную речь, а досье. Труд, учёба, отсутствие взысканий, возмещение вреда, характеристика — вот кирпичи, из которых строится не стена, а, напротив, лестница наружу. Государство отпускает не тех, кто громче кается, а тех, чьё освобождение проще всего обосновать бумагой перед вышестоящей инстанцией.
И последнее, для равновесия. Не всякая система работает исправно, и не всякий судья мыслит категориями государственной выгоды — иные мыслят категориями личного спокойствия, что совсем другая материя, о которой мы поговорим отдельно и подробно. Но принцип, заложенный в самой конструкции закона, именно таков: тюрьма — не яма, а шлюз. И задача не в том, чтобы выбить дверь плечом, а в том, чтобы знать, когда и как шлюз открывается сам.
Государство не человеколюбиво — оно расчётливо. И в этой расчётливости, как ни странно, для узника куда больше надежды, чем в любой сентиментальности.
Этот текст — фрагмент книги Михаила Виноградова «УДО без бороды». «Бородой» осуждённые называют отказ в условно-досрочном освобождении. Так и говорят «УДО забородили». Цель книги — помочь осуждённым и их близким понять, как работает условно-досрочное освобождение (и другие способы освободиться из мест лишения свободы). Книга специально написана, как художественное произведение, чтобы легче воспринималась людьми, не имеющими юридического образования.
